Трудности правильной дедукции: наш внутренний рассказчик за рулем
Учебные материалы


Трудности правильной дедукции: наш внутренний рассказчик за рулем



Карта сайта metricarussia.ru

По крайней мере, так обстояло дело, по словам единственной оставшейся в живых свидетельницы, леди Брэкенстолл. Но в рассказе «Убийство в Эбби-Грэйндж» лишь немногое действительно оказывается таким, как выглядело.

Повествование кажется вполне правдоподобным. Показания леди подтверждает ее горничная Тереза, все улики указывают на то, что события развивались именно так, как описывают женщины. И все-таки что-то настораживает Шерлока Холмса. «Мой опыт, моя интуиция восстают против этого, – говорит он Ватсону. – Все неправильно, готов поклясться, что все неправильно»вЂЉ[18]

18


Здесь и далее цитаты из «Убийства в Эбби-Грэйндж» приведены в переводе Л. Борового. – Прим. пер.


[Закрыть]. Холмс начинает перечислять возможные слабые места версии, и детали, которые по отдельности выглядели правдоподобно, теперь, рассматриваемые вместе, бросают тень сомнения на вероятность именно такого развития событий. А уж когда речь заходит о бокалах для вина, Холмс убеждается, что он прав. «Но хуже всего эти бокалы», – говорит он товарищу.

«– Что вам дались эти бокалы?

– Вы можете представить их себе?

– Могу.

– Леди Брэкенстолл говорит, что из них пили трое. Не вызывает это у вас сомнения?

– Нет. Ведь вино осталось в каждом бокале.

– Но почему-то в одном есть осадок, а в других нет… Вы, наверное, это заметили? Как вы можете объяснить это?

– Бокал, в котором осадок, был, наверное, налит последним?

– Ничего подобного. Бутылка была полная, осадок в ней на дне, так что в третьем бокале вино должно быть точно такое, как и в первых двух. Возможны только два объяснения. Первое: после того как наполнили второй бокал, бутылку сильно взболтали, так что весь отстой оказался в третьем бокале. Но это маловероятно. Да, да, я уверен, что я прав.

– Как же вы объясняете этот осадок?

– Я думаю, что пили только из двух бокалов, а в третий слили подонки, поэтому в одном бокале есть осадок, а в двух других нет. Да, именно так и было. Но тогда ночью в столовой было два человека, а не три».



Что известно Ватсону о свойствах вина? Рискну предположить, что немного, но, когда Холмс задает ему вопрос об осадке, у Ватсона уже готов ответ: должно быть, бокал с осадком наполнили последним. Объяснение выглядит достаточно разумно, однако взято с потолка. Ручаюсь, Ватсон даже не задумался бы об этой детали, если бы Холмс не указал на нее. Но, отвечая на вопрос, Ватсон охотно предложил разумное объяснение. Ватсон даже не понял, что произошло, и, не останови его Холмс, доктор отложил бы в памяти этот момент как еще одно подтверждение подлинности изначальных показаний, а не как возможную дыру в канве рассказа.

Если бы не Холмс, подход Ватсона к изложению сюжета был бы естественным и интуитивным. Если бы не настойчивость Холмса, нам было бы невероятно трудно сопротивляться нашему стремлению создавать повествования, рассказывать истории, даже если они верны лишь отчасти или совсем не верны. Нам нравится простота. Нравятся конкретные соображения. Нравятся причины и мотивы. Мы отдаем предпочтение интуитивно понятным вещам (даже если интуиция нас подводит).

С другой стороны, нам неприятен любой фактор, который стоит на нашем пути к простоте и причинно-обусловленной конкретности. Неопределенность, случайность, произвольность, нелинейность – все это угрозы для нашей способности давать объяснения, причем давать их быстро и якобы логично. В итоге мы делаем все возможное, чтобы избавляться от этих угроз при каждом удобном случае. Точно так же, как, увидев бокалы с неодинаково прозрачным вином, мы решаем, что в последний наполненный бокал попал весь осадок; мы, понаблюдав, как спортсмен несколько раз подряд попал мячом в корзину, делаем вывод, будто игрок обязательно попадет туда еще раз («ошибка горячей руки»). И в том и в другом случае мы пользуемся слишком малым количеством наблюдений. Когда речь идет о бокалах, мы имеем в виду лишь одну бутылку, но не знаем характеристик других подобных бутылок при различных обстоятельствах. В случае с баскетболом мы исходим лишь из результатов за краткий период (закон малых чисел), а не из неравномерности, присущей игре любого спортсмена, – неравномерности, которая может проявиться на более длительном временном отрезке. Или приведем обратный пример: нам кажется, что при подбрасывании монеты с большей вероятностью выпадет орел, если до этого несколько раз выпадала решка («ошибка игрока»), но мы забываем, что в коротких последовательностях не обязательно проявляется распределение пятьдесят на пятьдесят, характерное для длинных последовательностей.

Когда мы объясняем, почему произошло какое-либо событие, или делаем выводы касательно вероятной его причины, интуиция зачастую подводит нас, так как мы хотим, чтобы события были более контролируемыми, предсказуемыми и причинно-обусловленными, чем на самом деле.

Из этих предпочтений вытекают ошибки суждений, которые мы допускаем, когда не удосуживаемся задуматься. Мы склонны делать выводы так, как не следовало бы, опережая факты, как высказался бы Холмс, и зачастую невзирая на них. Как только сочетание деталей «имеет смысл», невероятно трудно посмотреть на них же под другим углом.

У. Дж. был ветераном Второй мировой войны, компанейским, обаятельным и остроумным человеком. Но эпилепсия, одной из форм которой он страдал, настолько изнуряла его, что в 1960 г. он отважился на радикальную операцию на мозге. Ему предстояло иссечение мозолистого тела – ткани между левым и правым полушариями мозга, позволяющей сообщаться этим двум полушариям. Ранее было доказано, что подобное оперативное вмешательство заметно снижает частоту эпилептических припадков. Утратившие трудоспособность больные сразу же обретали возможность жить, не страдая от припадков. Но чем им приходилось расплачиваться за существенное изменение естественной связи между полушариями мозга?

К тому времени, как У. Дж. решился на операцию, ответа на этот вопрос не знал никто. Однако Роджер Сперри, нейробиолог из Калифорнийского технологического института, в дальнейшем удостоенный Нобелевской премии в области медицины за исследования связи между полушариями, подозревал, что даром эти операции не проходят. По крайней мере, у животных иссечение мозолистого тела вело к прекращению сообщения между полушариями мозга. Происходящее в одном полушарии становилось полной загадкой для другого. Могла ли подобная изоляция проявиться и у людей?

Расхожее мнение ответило бы решительным «нет». Мозг человека – это не мозг животного. Он гораздо сложнее, устроен гораздо хитроумнее, более развит. Лучшим доказательством служили пациенты, перенесшие операцию. В отличие от больных, прошедших лоботомию, у этих людей сохранялись прежние показатели IQ, как и способность мыслить и рассуждать. Память от операции тоже явно не страдала. И речь оставалась нормальной.

Эта оценка выглядела и очевидной, и достоверной. Однако была глубоко ошибочной. Просто никто пока не нашел научный способ проверить ее: она представляла собой чисто ватсоновский сюжет, в нем все вроде бы сходилось, имело смысл, но опиралось на то же самое отсутствие подтвержденного фактического фундамента. Правда, лишь до тех пор, пока на сцене не появился Холмс от науки – Майкл Газзанига, молодой нейробиолог из лаборатории Сперри. Газзанига нашел способ проверить теорию Сперри (о том, что с иссечением мозолистого тела полушария головного мозга теряют способность сообщаться между собой) с помощью тахистоскопа – устройства, на протяжении определенных периодов времени демонстрирующего зрительные раздражители и, что особенно важно, способное показывать их по отдельности левой и правой сторонам каждого глаза. (При такой боковой демонстрации любая информация поступает только в одно из двух полушарий.)

Когда Газзанига протестировал У. Дж. после операции, то получил поразительные результаты. Человек, который всего несколько недель назад прошел те же тесты без труда, теперь не смог описать ни единого предмета, показанного ему в левом поле зрения. Когда же Газзанига переводил изображение ложки в правое поле, У. Дж. сразу говорил, что видит, но стоило тому же изображению переместиться влево, как пациент в буквальном смысле слова становился слепым. Его глаза функционировали полностью, однако пациент не мог ни объяснить словами, ни вспомнить то, что видел.

Что же произошло? У. Дж. стал для Газзанига первым пациентом из длинного списка подтверждающих одно и то же: две половины нашего мозга созданы отнюдь не одинаковыми. Одна половина отвечает за обработку зрительной информации (это у нее есть окошко во внешний мир, если вы еще не забыли изображение на обложке книги Шела Силверстайна), а другая половина – за вербализацию известного ей (это она сообщается лестницей с прочими помещениями дома). Когда две эти половины разделены, между ними уже нет мостика. Информация, доступная одной половине, для другой словно не существует. В сущности, мы имеем два отдельных «мозговых чердака» – уникальных хранилища со своим содержимым и в некоторой степени своей структурой.

Именно здесь и возникает каверзный момент. Если показать изображение, допустим, куриной лапки, одной только левой стороне глаза (это означает, что изображение обработает только правое полушарие мозга – визуальное, с «окошком») и картинку с занесенной снегом дорожкой к дому только правой стороне глаза (это означает, что ее обработает только левое полушарие, с соединительной «лестницей»), а затем попросить участника эксперимента найти изображение, наиболее тесно связанное с увиденным, действия двух его рук окажутся несогласованными: правая рука (связанная с левой точкой ввода) укажет на лопату, а левая (связанная с правой точкой ввода) – на курицу. Спросите этого человека, почему он выбрал именно эти два предмета, и, вместо того чтобы смутиться, он сразу же даст вполне правдоподобное объяснение: для того чтобы расчистить дорожку к курятнику, нужна лопата. В голове у него уже сложился целый сюжет, повествование, которое убедительно придаст смысл замеченному расхождению, в то время как в реальности есть одни только безмолвные изображения.

Газзанига называет левое полушарие нашим «толкователем», нацеленным на поиск причин и объяснений даже в тех случаях, когда их быть не может или, по крайней мере, их нет в готовом виде у нас в голове, причем этим причинам и объяснениям придается естественный и интуитивно понятный вид. Но, несмотря на всю внешнюю логичность объяснений «толкователя», чаще всего он явно ошибается: перед нами все тот же случай Ватсона с бокалами, взятый в предельном варианте.

Пациенты с разделенными полушариями головного мозга – самый наглядный научный пример присущего нам искусства нарративного самообмана, создания объяснений, которые вроде бы правдоподобны, но на самом деле далеки от истины. Однако для этого даже не обязательно иссекать мозолистое тело. С нами подобное происходит постоянно. Помните творческий эксперимент, в котором участникам требовалось связать две бечевки, но для этого превратить одну из них в маятник и привести в движение? Когда участников эксперимента спрашивали, откуда к ним пришло озарение, они давали многочисленные объяснения. «Ничего другого не оставалось». «Я просто сообразил, что бечевка раскачается, если привязать к ней груз». «Мне вспомнилось, как можно, раскачавшись, перебраться через реку». «Мне представились обезьяны, раскачивающиеся на ветках».

Звучит довольно убедительно. Но некорректно. Ни один участник не упомянул о подсказке экспериментатора. И даже когда в дальнейшем участникам напомнили о ней, более двух третей продолжали настаивать, что не заметили подсказки или что она никак не повлияла на их собственное решение, хотя они пришли к этому решению в среднем в течение 45 секунд после подсказки. Более того, даже та треть участников, которые признали, что на них могла повлиять подсказка, оказались склонными к ошибочным объяснениям. Заметив обманную подсказку (раскручивание груза на шнуре), не оказывающую никакого влияния на решение, эти участники ссылались на нее, утверждая, что именно она помогла им, подтолкнула к правильному действию.

Наш разум постоянно составляет связные повествования из разрозненных элементов. Нам становится неуютно, когда что-либо не имеет причины, поэтому наш мозг находит ее тем или иным способом, не спрашивая у нас на это разрешения. В случае сомнений наш мозг выбирает самый легкий путь и поступает так на каждой стадии процесса рассуждения – от формирования умозаключений до обобщений.

Случай У. Дж. – всего лишь более наглядный пример того же, что проявляет Ватсон в случае с бокалами. В обоих примерах фигурирует спонтанное построение истории, затем твердая убежденность в ее достоверности, даже когда последняя не обусловлена ничем, кроме кажущейся связности. В этом и заключается дедуктивная проблема номер один.

Несмотря на наличие всех материалов, которые можно принимать во внимание, наша возможность игнорировать некоторые из них, как сознательно, так и неосознанно, совершенно реальна. Память несовершенна и чрезвычайно подвержена изменениям и влиянию. Даже сами наши наблюдения, пусть и довольно точные поначалу, могут в конце концов повлиять на способ их извлечения, а значит, и на дедуктивные умозаключения, больше, чем мы думаем. Нам следует соблюдать осмотрительность, когда наше внимание захвачено некой необычностью объекта или события (салиентностью), его слишком недавним проявлением (эффектом новизны) либо чем-то внешним (праймингом или фреймингом), чтобы в результате не придать слишком большого веса собственным рассуждениям и не упустить из виду некоторых деталей, необходимых для надлежащей дедукции. Кроме того, необходимо следить за тем, чтобы отвечать на тот же вопрос, которым мы задались сперва, сформированный нашими изначальными целями и мотивацией, а не на тот, что кажется более уместным и интуитивно ясным теперь, когда мы приблизились к завершению мыслительного процесса. Почему Лестрейд и прочие так часто упорствуют, настаивая на справедливости арестов, даже когда все улики указывают, что арестован невиновный? Почему продолжают придерживаться первоначальной версии, словно не замечая, как она трещит и разваливается по всем швам? По очень простой причине. Нам не нравится признавать, что наше изначальное предположение было ошибочным, – гораздо проще отмахнуться от фактов, противоречащих ему. Возможно, именно поэтому несправедливые аресты настолько распространены даже за пределами мира, созданного Конан Дойлем.

Точная классификация этих ошибок и названия, которые мы даем им, не так важны, как общий принцип: зачастую мы не проявляем вдумчивости в процессе дедукции, вдобавок соблазн блеснуть и разом перейти к финальному выводу тем сильнее, чем ближе мы к финишной черте. Наши правдоподобные истории невероятно убедительны, их трудно игнорировать и пересматривать. Они стоят на пути предписанного Холмсом систематизированного здравого смысла, стремления пересмотреть одну за другой все альтернативы, отсеивать важное от случайного, маловероятное от невозможного, пока у нас не останется единственный ответ.

Как простую иллюстрацию к предыдущим объяснениям рассмотрим следующие вопросы. Напишите первый ответ, который придет вам в голову. Готовы?

1. Бита и мяч вместе стоят 1 доллар 10 центов. Бита стоит на 1 доллар больше, чем мяч. Сколько стоит мяч?

2. 5 станкам требуется 5 минут, чтобы изготовить 5 устройств. Сколько времени понадобится 100 станкам, чтобы изготовить 100 устройств?

3. Один участок озера зарос кувшинками и полностью покрыт их листьями. С каждым днем площадь этого участка увеличивается вдвое. Если кувшинкам понадобится 48 дней, чтобы покрыть всю поверхность озера, сколько времени им нужно, чтобы их листья закрыли половину поверхности озера?

Вы только что выполнили когнитивный рефлексивный тест Шейна Фредерика (CRT). Если вы похожи на большинство людей, есть вероятность, что вы дали неверный ответ по меньшей мере в одном из трех случаев: $0,10 на первый вопрос, 100 минут – на второй вопрос, 24 дня – на третий вопрос. Во всех этих случаях вы ошиблись. Но не вы один. Когда те же вопросы задавали студентам Гарварда, в среднем им удавалось набрать 1,43 правильных ответа (57 % студентов давали либо только один правильный ответ, либо ни одного). Результаты в Принстоне оказались похожими: 1,63 правильных ответа и 45 % набравших один правильный ответ или ни одного. Даже в Массачусетском технологическом институте результаты были далеки от идеала: в среднем – 2,18 правильных ответов, 23 % студентов, то есть почти четверть, не дали ни одного правильного ответа или всего один. Эти «элементарные» задачки на самом деле не так просты, как может показаться на первый взгляд.

Правильные ответы – 5 центов, 5 минут и 47 дней соответственно. Если вы задумаетесь на минуту, то наверняка поймете почему и скажете себе: «Ну конечно! Как же это я не заметил?» По простой причине. В выигрыше вновь оказалась старая добрая система Ватсона. Первоначальные ответы привлекательны с точки зрения интуиции, они быстро и естественно приходят в голову, когда мы не даем себе труда задуматься. Мы позволяем салиентности некоторых элементов (а она придана им умышленно) отвлекать нас от надлежащего точного рассмотрения каждого элемента. Мы применяем стратегию бездумного дословного повтора, повторяем один из элементов предыдущего ответа и не задумываемся над тем, какая стратегия будет наилучшей для решения нынешней задачи – вместо вдумчивого подхода (по сути требующего заменить интуитивно понятный вопрос более трудным и отнимающим больше времени, притом что оба вопроса выглядят взаимосвязанными). Чтобы дать вдумчивый ответ, требуется подавить поспешную реакцию своей ватсоновской системы и позволить Холмсу взяться за дело: поразмыслить, придержать первый порыв интуиции, затем подредактировать ее, а мы обычно не рвемся делать что-либо подобное, особенно когда устали думать. Нелегко сохранить мотивацию и вдумчивость на протяжении всей дистанции от старта до финиша, гораздо проще начать экономить когнитивные ресурсы, пустив к рулю Ватсона.

Когнитивный рефлексивный тест может показаться слишком далеким от задач, с которыми мы сталкиваемся в реальности, однако он с поразительной точностью предсказывает наши результаты в ряде ситуаций, когда в игру вступают логика и дедукция. В сущности, этот тест зачастую оказывается более красноречивым, чем другие методы оценки когнитивных способностей, характера мышления и исполнительных функций. Хорошие результаты по трем кратким задачам теста прогнозируют устойчивость к ряду распространенных логических ошибок, и все это, вместе взятое, считается признаком способности твердо следовать базовым структурам рационального мышления. Когнитивный рефлексивный тест даже предсказывает нашу способность путем рассуждений решать задачи на формальные выводы того типа, которые мы видели ранее (задача про Сократа): чем хуже пройден тест, тем больше вероятность подобного рода рассуждений: если всем животным нужна вода и розам тоже нужна вода, значит, розы – животные.

Поспешные выводы, избирательность вместо логичности в изложении историй, несмотря на наличие и систематизацию всех свидетельств, довольно распространенное явление (хотя его можно избежать, в чем вы вскоре убедитесь). Подробные рассуждения вплоть до последнего момента, умение не заскучать от обилия прозаических деталей и не исчерпать запасы терпения ближе к концу процесса – все это большая редкость. Нам необходимо учиться находить удовольствие даже в самых примитивных проявлениях интеллектуальных способностей. И следить, чтобы дедукция не казалась скучной или слишком примитивной после всех затраченных усилий. Это непросто. В первых строках рассказа «Медные буки» Холмс напоминает нам: «Человек, который любит искусство ради искусства, самое большое удовольствие зачастую черпает из наименее значительных и ярких его проявлений… Если я прошу отдать должное моему искусству, то это не имеет никакого отношения ко мне лично, оно – вне меня. Преступление – вещь повседневная. Логика – редкая». Почему? Потому что логика скучна. Нам кажется, что мы уже во всем разобрались. Главное испытание в том, чтобы отбросить это предвзятое мнение.



edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная