Учебные материалы


Красота романтическая и Красота романическая



Карта сайта pizarion.ru

Но есть и еще один момент: как мы увидим далее, для романтического человека даже смерть, «вырванная» из царства беспросветной тьмы, по-своему привлекательна и может быть прекрасной. Насколько ши­роко распространились романтические идеи среди молодежи начала XIX в., можно судить по тому, что сам Наполеон, став императором, будет вынужден издать декрет против самоубийств на почве страсти, именно таких, на которое он обрек своего Клиссона. Романтическая Красота унаследовала от сентиментального романа реалистическое изображение страсти и разработала на новом мате­риале отношение личности и судьбы, что характерно для романтиче­ского героя. Однако при всей этой наследственности, она по-новому воспринимает историю. Ведь романтики к истории относятся с вели­чайшим уважением, но без благоговения: классическая эпоха не дает абсолютных канонов, которым должна подражать современность. Само понятие Красоты, лишенное идеальной составляющей, в корне видоизменяется. Во-первых, та самая относительность Красоты,к которой пришли еще некоторые писатели XVIII в., может быть обу­словлена исторически, через привлечение достоверных источников. Простая, крестьянская (но не простецкая) Красота Лючии Монделла,конечно, отражает идеал — исконные ценности итальянской жизни в досовременную эпоху, идеальное воплощение этой жизни и этой эпохи на примере ломбардской деревни XVII в., — но это идеал, описанный исторически, то есть реалистически, а не абстрактный. Аналогично там же, в Обрученных, в описании альпийского пейзажа в момент бегства выражено чувство Красоты искренней и наивной, еще не испорченной ценностями современного мира и прогресса, причем Мандзони — реалист и рационалист знает, что современность и прогресс это следствия национальной независимости и либерализма, однако Мандзони-янсенист не желает мириться с этими следствиями. Во-вторых, в конфликте между классическим канономи роман­тическим вкусом история начинает восприниматься как кладезь кра­сочных, неожиданных, необычных образов, которые классицизм старался отодвинуть на задний план и которые вновь всплыли на по­верхность благодаря моде на путешествия и связанным с нею культом экзотики и Востока. Ничто не может выразить это различие лучше, чем сопоставление поразительно виртуозной техники Энгра, его чувства совершенства, порой казавшегося современникам невыно­симым, и приблизительности мазка Делакруа, выражающего устрем­ление к неожиданной, экзотической, поражающей Красоте.

Относительность красоты.Франсуа Шодерло де Лакло Женщины и их воспитание, XI

С другой стороны, если нужно убедиться в том, что Красота проявляется лишь по­стольку, поскольку она связана с понятием удовольствия и в наших глазах представлена совокупностью черт, которые мы привыкли видеть более всех прочих, достаточно будет сменить страну. Рассмотрим такой пример. Привезите некоего француза в Гвинею — поначалу вид негритянок покажется ему от­вратительным, ибо их черты, непривычные для него, не пробудят в его душе никаких сладострастных воспоминаний; однако по мере того как он освоится с ними, его отвра­щение уляжется, и вот, все еще выискивая среди негритянок тех, кто более соответст­вует европейским канонам Красоты, он по­чувствует вкус к свежести, крепости и высо­кому росту, которые где угодно считаются признаками Красоты; очень скоро новая привычка приведет к тому, что эстетические характеристики, с которыми он имеет дело каждодневно, он начнет ставить выше тех, о которых сохранил лишь отдаленное вос­поминание, и теперь предпочтение будет отдавать приплюснутым носам, толстым губам и т. п.; таким-то образом появляются различные толкования Красоты и кажущие­ся противоречия в людских вкусах*.

Загрузка...

Древние и Красота.Фридрих Шлегель Критические фрагменты, 91, 1795 Древние — не иудеи, не христиане, не англи­чане поэзии. Они не богоизбранный народ-художник; нету них единоспасительной веры в красоту, как нет и монополии на творчество.

Беззащитный.Уго Фосколо. Последние письма Якопо Ортиса, 12 мая, 1798

Я не посмел, нет, не посмел. Я мог бы обнять ее и прижать к своему сердцу. Я застал ее спящей: сон смежил ее большие черные очи, а на ее влажных ланитах еще ярче расцвели алые розы румянца. Ее прекрасное тело безмятежно покоилось на диване. Одна рука поддерживала голову, другая расслабленно свисала вниз. Я много раз видел, как она ходит, танцует; ее арфа и голос постоянно звучат в глубине моего сердца, я ее обожал, благоговея, как перед райским видением... но такой прекрасной, как сегодня, я ее никогда не видел! Никогда! Сквозь одежду просвечивали очертания ее ангельских форм. Моя душа любовалась ими. Что мне сказать? Весь пыл и огонь любви меня воспламенили и заставили забыть обо всем.

Как идолопоклонник, я прикасался к ее одежде, душистым локонам и букетику фиалок, приколотых на ее груди. Да, да, вот этой рукой, ставшей для меня святыней я ощущал биение ее сердца. На своих устахя чувствовал дыхание ее полураскрытого рта. Я готов был изведать все наслажденье ее небесных губ. Один лишь поцелуй и я благословил бы слезы, столько времени проливаемые из-за нее. Но тут я услышал как она вздохнула во сне, — и я отпрянул точно отброшенный рукою божества

Лючия Монделла.Алессандро Мандзони Обрученные, II, 1827

В эту минуту мать как раз закончила сливать Лючию, и подруги со всех сторон обступили разряженную невесту и вертели ее во все стороны, чтобы получше разглядеть А она поворачивалась, отбиваясь со свойвенной крестьянкам немножко воинственной скромностью, загораживая локтем лицо, склоненное на грудь, и нахмурив густые черные брови, меж тем как губы ее невольно складывались в улыбку. Черные девичьи волосы, разделенные узкой белой полоской пробора, собраны были на затылке во множество мелких косичек, свернутых кольцами и заколотых длинными серебряными шпильками, которые расходились веером, образуя как бы сияние ореола как и поныне причесываются крестьянки в окрестностях Милана. На шее у нее было ожерелье из гранатов, вперемежку с золотыми филигранными бусами. Ее стан облегал богатый корсаж из расшитой цветами парчи, с отдельными рукавами, которые был,- привязаны красивыми бантами. На ней была короткая юбка из плотного шелка со множеством мелких складок, красные чулки узорчатые, тоже шелковые, туфли. Помимо этого свадебного наряда, Лючию красила ее скромная красота, еще более расцветшая от переживаний, отражавшихся на лице: радости, сдерживаемой легким смущением, тихой грусти, которая порой появляется на лице всякой невесты и, не умаляя красоты, придает ей особый отпечаток.

Разжечь огонь страсти.Наполеон Бонапарт Клиссон и Эжени, ок. 1800

Клиссон, от природы отличавшийся скептическим нравом, превращался в меланхолика. Мечтательность заняла в нем месте размышления. Ничто не могло увлечь его. ничто не волновало, ничто не внушало надежды. Это состояние умиротворенности столь не свойственное ему, угрожало незаметно перерасти в оцепенение. С рассвета отправлялся он бродить в поля, погруженный в свои излюбленные думы. Часто посещал он термальные источники Аль, располагавшиеся на расстоянии мили от его жилища. Там он проводил утренние часы, наблюдая за людьми или прогуливаясь по лесу или же предаваясь чтению одного из своих любимых авторов. Однажды он встретил двух очаровательных особ, они прогуливались одни, без сопровождающих. Легкие и шаловливые, как и положено шестнадцатилетним, возвращались они домой. В Амели, которой исполнилось семнадцать, восхитительно было всё: фигура, глаза, волосы, цвет лица. Эжени, на год моложе ее, не была столь прекрасна. Всем своим видом Амели словно говорила: «Ты любишь меня, но ты не единствен­ный, ведь есть еще множество других; знай же, что если захочешь понравиться мне, ты должен пустить в ход лесть, я обожаю ком­плименты и дорожу обходительностью». Эжени никогда не бросала прямых взглядов на мужчину. Она нежно улыбалась, обнажая восхитительные зубы. С робостью она протягивала ручку для поцелуя и тотчас отдергивала ее. Казалось, она наслаждается кокетливой игрой, выставляя напоказ изящнейшую из рук с ослепительно белой кожей и синими прожилками. Амели напоминала французский музыкальный отрывок, который нравится всем, ибо всем дано оценить стройное звучание аккордов и прелесть гармонии. Эжени же напоминала пение соловья или же фрагмент Паизиелло, которым способны насладиться лишь чувствительные души: эта му­зыка захватывает и увлекает души, созданные для того, чтобы прочувствовать всю ее глубину, прочим же она кажется ничем не примечательной. Амели покоряла сердца большинства молодых людей, требовала любви. Эжени могла увлечь лишь пылкого мужчину, который будет любить не из учтивости или приличий, но со всей силой истинной страсти. Амели завоевывала любовь своей красотой. Эжени суждено было разжечь в одном-единственном сердце огонь страсти, достойный... героев*.

Классический канон,Иоганн Вольфганг Гёте Путешествие в Италию, 1818 (Казерта, 16 марта 1787)

Кавалер Гамильтон обрел высшие блага природы в лице красивой девушки. Это — англичанка лет двадцати, которая живет при нем. Она очень красива и хорошо сложена. Он заказал ей греческую одеждукоторая ей очень идет; она распускает волосы, берет несколько шалей и демонстрирует сменяющиеся позы, жесты, выра­жения, так что под конец действительно чувствуешь себя как во сне. То, что охотно воплотили бы тысячи художников, видишь здесь уже готовым, в движении и в потря­сающем разнообразии. Она стоит, пре­клоняет колени, сидит, лежит, серьезная, печальная, задорная, страстная, полная раскаяния, манящая, угрожающая, оро­бевшая и т. д. Одно следует за другим, и одно вытекает из другого. Она умеет для каждого выражения выбирать и изменяв складки покрывала и делает себе сотни го­ловных уборов из одних и тех же платков. Старый кавалер держит при этом свет и всей душой предан этому занятию. Он находит в ней все античные статуи, все прекрасные профили сицилийских монет, даже самого Аполлона Бельведерского.



edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная