Учебные материалы


Гуманистическая этика: прикладная наука искусства жить - З. Фрейд [о забывании]1 Забывание иностранных слов



Карта сайта getaptd.ru Гуманистическая этика: прикладная наука искусства жить «Господи, я так люблю Тебя, но я недостаточно трепещу перед Тобой. Господи, я так люблю Тебя, но я недостаточно трепещу перед Тобой. Позволь мне благоговейно предстать пред Тобой как один из Твоих ангелов, благоговейно трепе­щущий при имени Твоем». И Бог услышал молящегося, и имя Его проникло в глу­бину сердца Susia, как бывает у ангелов. Затрепетал тогда Susia и пополз под кровать, словно жалкая собачонка. Дро­жа от страха, возопил он: «Господи! позволь мне вновь лю­бить Тебя, как прежде». И Бог вновь услышал его1. Этика гуманистическая и этика авторитарная Если мы, в противоположность этическому релятивизму, не отказы­ваемся от поиска объективно значимых норм поведения, то какие крите­рии этих норм мы можем найти? Тип критериев зависит от этической системы, нормы которой мы изучаем. Так, критерии авторитарной этики в корне противоположны критериям гуманистической этики. В авторитарной этике власть определяет, что хорошо для человека, и устанавливает законы и нормы его поведения. В гуманистической эти­ке человек сам является и законодателем и исполнителем норм, их фор­мальным источником или регулятивной силой, и их содержанием. Употребление термина «авторитарный» вызывает необходимость уточнить смысл понятия авторитета. С этим понятием связано много не­доразумений из-за того, что мы часто альтернативно противопоставляем диктаторский, или иррациональный, авторитет отсутствию всякого авто­ритета. Такая альтернатива ошибочна. Действительная проблема заклю­чается в том, с какого рода авторитетом мы могли бы иметь дело. Гово­ря об авторитете, какой из двух мы имеем в виду: рациональный или иррациональный? Источник рационального авторитета компетент­ность. Человек, авторитет которого основан на уважении, всегда действу­ет компетентно в выполнении обязанностей, возложенных на него людь­ми. И ему не надо ни запугивать людей, ни вызывать их признательность с помощью каких-то неординарных качеств; постольку, поскольку он ока­зывает им компетентное содействие, его авторитет базируется на рацио­нальной почве, а не на эксплуатации, и не требует иррационального благо­говения. Рациональный авторитет не только допускает, но требует оценки 1 Time and Eternity. A Jewish Reader. N. Y., 1946. Фромм Э. Психоанализ и этика 217 и критики со стороны подчиняющихся ему; он всегда временен, его при­емлемость зависит от его действенности. Источник же иррационального авторитета — власть над людьми. Эта власть может быть физической или духовной, абсолютной или относительной, обусловленной тревогой и беспомощностью подчиняющегося ей человека. Сила и страх — вот те подпорки, на которых строится иррациональный авторитет. Критика ав­торитета в данном случае не только недопустима, но попросту запреще­на. Рациональный авторитет основан на равенстве лица, облеченного вла­стью, и подчиненных, которые отличаются между собой только степенью знаний или мастерства в определенной области. Иррациональный авто­ритет по самой своей природе основан на неравенстве, включающем и неравенство ценностей. Термин «иррациональная этика» применяется в случае иррационального авторитета, следуя современному употреблению термина «авторитарный» в качестве синонима тоталитарной и антидемо­кратической системы. Читатель скоро увидит, что гуманистическая эти­ка не несовместима с рациональным авторитетом. Авторитарную этику можно отличить от гуманистической по двум критериям: один из них — формальный, другой — содержательный. Рас­сматриваемая формально, авторитарная этика не признает за человеком способности познать добро и зло. Нормы, заданные авторитетом, всегда превалируют над индивидуальными. Такая система основана не на зна­нии и разуме, а на осознании субъектом своей слабости и зависимости от авторитета и благоговении перед ним; подчинение авторитету происходит в результате применения последним неограниченной власти; его решения не могут и не должны подвергаться сомнению. Рассматриваемая же со­держательно, авторитарная этика отвечает на вопрос о смысле добра и зла с точки зрения интересов власти, а не интересов индивидов; она по суще­ству эксплуатативна, несмотря даже на то, что индивиды могут извлекать из нее значительные для себя выгоды, как в плане психического, так и ма­териального благополучия. И формальный и содержательный аспекты авторитарной этики хо­рошо видны в генезисе этических суждений у ребенка и в нерефлексиро-ванных ценностных суждениях у взрослых. Основания нашей способно­сти отличать добро и зло закладываются в детстве: сначала по поводу физиологических функций, а затем и относительно более сложных вопро­сов поведения. Прежде чем ребенок научится разумному различению до­бра и зла, у него вырабатывается чувство хорошего и плохого. Его цен­ностные суждения формируются в результате дружественных или недружественных ответов на его поведение людей, играющих первосте­пенную роль в его жизни. При понимании полной зависимости ребенка от заботы и любви взрослого не вызывает удивления тот факт, что выра­жение одобрения или неодобрения на лице матери является достаточным, чтобы «научить» ребенка отличать хорошее от дурного. В школе и в об­ществе действуют подобные же факторы. «Хорошо» то, за что хвалят; 218 Тема 3. Человек как субъект деятельности «плохо» то, за что сердятся или наказывают либо официальные власти, либо большинство друзей. В самом деле, страх перед неодобрением и же­лание поощрения являются самой мощной или даже единственной моти­вацией для морального суждения. Это сильное эмоциональное давление не дает возможности ребенку, а затем и взрослому критически усомнить­ся: благо ли на самом деле то, что провозглашается как добро, для него самого или для авторитета. Возможные в данном случае альтернативы станут очевидными, если мы рассмотрим оценочные суждения, относя­щиеся к разным вещам. Если я говорю, что этот автомобиль «лучше» то­го, то самоочевидно, что «лучший» автомобиль значит лучше служащий мне, чем другой; здесь хорошее и плохое подразумевает полезность для меня той или иной вещи. Если хозяин считает свою собаку «хорошей», то он имеет в виду те качества собаки, которые удовлетворяют его. Ска­жем, она может быть хорошей сторожевой, охотничьей или ласковой соба­кой. Вещь называется хорошей, если она хороша для человека, который пользуется ею. Тот же самый критерий применим и к человеку. Хозя­ин считает работника хорошим, если он полезен ему. Учитель называет ученика хорошим, если он не мешает на уроках, послушен, почитает его. Так же и ребенка называют хорошим, если он послушен. Но ребенок мо­жет быть и шалунишкой, и обманщиком, однако если он угождает своим родителям, подчиняясь их воле, то он «хороший», тогда как «плохой» — это тот, кто своеволен, имеет собственные интересы, неугодные родителям. Очевидно, что формальный и содержательный аспекты авторитарной этики неразделимы. Если бы власть не желала эксплуатировать подчи­ненных, не было бы необходимости управлять на основе страха и эмоцио­нального подавления; она могла бы поощрять рациональность суждений и критицизм — но в таком случае рисковала бы обнаружить себя неком­петентной. Именно потому, что интересы власти поставлены на карту, она предписывает послушание как главную добродетель, а непослушание как главный грех. Самым непростительным грехом с точки зрения автори­тарной этики является бунт, подвергающий сомнению право авторитета устанавливать нормы и его главную догму, что эти нормы создаются имен­но в интересах народа. Но даже если человек согрешил, он может вернуть себе доброе имя ценой признания вины и принятия наказания, как сви­детельство признания превосходства и власти авторитета над собой. Ветхий завет, рассказывая о начале человеческой истории, приводит пример авторитарной этики. Грех Адама и Евы нельзя объяснить, исходя из одних только их действий. То, что они вкусили от древа познания добра и зла, не было злом само по себе. В сущности и иудейская и христианская ре­лигии согласны в том, что способность различать добро и зло — это осново­полагающая добродетель. Грехом было непослушание, вызов авторитету Бога, который испугался, что человек, «став одним из Нас, познав суть доб­ра и зла», сможет «вкусить также и от древа жизни и жить вечно». Фромм Э. Психоанализ и этика 219 В гуманистической этике, так же как и в авторитарной, можно выде­лить формальный и содержательный критерии. Формальный базируется на принципе, что сам человек, а не отчужденная от него власть, может опреде­лять критерий добродетели и порока. Содержательный основан на принци­пе, что «добро» есть то, что является благом для человека, а «зло» — то, что вредит ему. Единственный критерий этической ценности это благопо­лучие, благоденствие человека. Различие между гуманистической и авторитарной этикой иллюст­рируется при подходе к трактовке слова «добродетель». Аристотель ис­пользовал термин «добродетель» для обозначения некоего «наивысшего» качества — качества деятельности, посредством которой реализуются спо­собности, свойственные человеку. Парацельс, например, употреблял поня­тие «добродетель» как синоним индивидуальных характеристик вещи, а именно, ее особенности. Камень или цветок обладают каждый своей доб­родетелью, своей комбинацией присущих им качеств. Аналогично и доб­родетель человека — это определенное множество качеств, характеризую­щих человека как вид, добродетель же каждого отдельного человека — это его уникальная индивидуальность. Он «добродетелен», если реализо­вал свою «добродетель». В противоположном смысле понятие «доброде­тель» употребляется в авторитарной этике. Там добродетель означает са­моотречение и послушание, подавление индивидуальности, а не ее полную реализацию. Гуманистическая этика антропоцентрична. Разумеется, не в том смыс­ле, что человек — центр вселенной, а в том, что его ценностные, равно как и всякие другие, суждения и даже его восприятия коренятся в особеннос­тях его существования и значимы только в их свете. Поистине человек — «мера всех вещей». Гуманистический принцип заключается в том, что нет ничего более высокого и более достойного, чем человеческая жизнь. На это обычно возражали, говоря, что сущность морального поведения в том и состоит, чтобы соотноситься с тем, что трансцендентно человеку, а от­сюда, что система, которая признает исключительно человека и его инте­ресы, не может быть по-настоящему нравственной, так как человек в этой системе стал бы просто изолированной и эгоистической личностью. Этот аргумент, обычно приводящийся для того, чтобы опровергнуть человеческую способность — и право — постулировать и оценивать нор­мы, действенные для его жизни, базируется на ошибке, ибо принцип «доб­ро есть то, что хорошо для человека» вовсе не полагает суть природы че­ловека в том, что эгоизм и изолированность для него благо. Этот принцип не означает, что человеческие цели могут быть осуществлены в государ­стве, изолированном от всего мира. Напротив, сторонники гуманистиче­ской этики были убеждены, что одной из характерных особенностей че­ловека является то, что он может реализовать себя и найти свое счастье только в связи с другими людьми, в солидарности с ними. При этом лю­бовь к ближнему не трансцендентный по отношению к человеку фено- 220 Тема 3, Человек как субъект деятельности мен, а его врожденное качество, которое он способен излучать. Любовь не есть некая высшая сила, нисходящая на человека, или налагаемая на не­го обязанность; она его собственная сила, связывающая его с миром, кото­рый тем самым становится подлинно его миром. Этика субъективистская и этика объективистская Что с точки зрения гуманистической этики мы должны ответить тем, кто отказывает человеку в способности самому устанавливать объек­тивно значимые нормативные принципы? Одна из школ гуманистической этики принимает вызов и соглаша­ется с тем, что ценностные суждения не имеют объективной значимости и представляют собой не что иное, как произвольные предпочтения или же­лания индивидов. С этой точки зрения, например, выражение «свобода лучше рабства» описывает просто различие во вкусах, но не имеет объек­тивной значимости. Ценность в этом смысле определяется как «некое же­лаемое благо», и желание определяет ценность, а не ценность определяет желание. Такой радикальный субъективизм по самой своей природе не­совместим с идеей, что этические нормы должны быть универсальны и применимы ко всем людям. Если бы такой субъективизм был единствен­ным типом гуманистической этики, тогда и в самом деле мы столкну­лись бы с необходимостью выбора между этическим авторитаризмом и полным отказом от общезначимых норм. Этический гедонизм — первая уступка принципу объективности. До­пущение, согласно которому удовольствие есть благо для человека, а стра­дание — зло, являет собой как бы два крайних полюса принципа, позволяю­щего оценивать желания: те желания, осуществление которых приводит к удовольствию, — ценностные, остальные — нет. Однако, несмотря на аргу­ментацию Герберта Спенсера, согласно которой удовольствие обладает объ­ективной функцией в процессе биологической эволюции, удовольствие не может быть ценностным критерием. Ибо есть люди, которые получают удо­вольствие от подчинения, а не от свободы, от ненависти, а не от любви, от экс­плуатации, а не от продуктивной, творческой работы. Феномен извлечения удовольствия из объективно отрицательных ситуаций типичен для невро­тического характера, что тщательно изучено психоанализом. Важным шагом в направлении поисков более объективного цен­ностного критерия стала модификация гедонистического принципа Эпи­кура, который попытался преодолеть это затруднение путем различения «высших» и «низших» степеней удовольствия. Но пока не были поняты присущие гедонизму затруднения, попытки их преодоления оставались аб­страктными и догматичными. Тем не менее, гедонизм обладает одним ве­личайшим достоинством: признав единственным ценностным критери­ем собственный опыт удовольствия и счастья человека, он тем самым Фромм Э. Психоанализ и этика 221 закрыл путь любым попыткам авторитарного определения того, «что есть благо для человека», не оставляющего человеку даже возможности осоз­нать свои чувства по поводу этого «блага». Поэтому неудивительно, что гедонистическая этика в Греции и Риме, а также в современной европей­ской и американской культурах была взята под защиту прогрессивными мыслителями, искренне и страстно мечтавшими о счастье человечества. Но, несмотря на определенные достоинства, гедонизм не сумел зало­жить основу для объективно значимых этических суждений. Значит ли это, что, защищая гуманизм, нам следует отказаться от объективности? Или, мо­жет быть, возможны нормы поведения и ценностные принципы, имеющие объективный и общезначимый характер и установленные при этом сами­ми людьми, а не внешней по отношению к ним властью? Да, я считаю, что возможны, и попытаюсь продемонстрировать эту возможность. Прежде всего, не следует забывать, что понятие «объективно зна­чимый» не идентично понятию «абсолютный». К примеру, утверждение вероятности, приблизительности чего-либо или вообще любые предполо­жения могут быть действительными, имеющими силу, но одновременно «относительными» в силу ограниченной возможности их доказательства и подлежащими уточнению в будущем, если новые факты или методы бу­дут подкреплять их. Целостная концепция разделения и противопостав­ления абсолютного и относительного свойственна теологическому мыш­лению, согласно которому сфера божественного в качестве «абсолютного» отделена от несовершенной сферы человеческого. За пределами теологи­ческого контекста понятие абсолютного бессмысленно и занимает незна­чительное место как в этике, так и в научном мышлении вообще. Но даже если мы не будем смешивать объективно значимое с абсо­лютным, все-таки остается главное требующее ответа возражение против объективности общезначимых положений этики, а именно, то, что «фак­ты» должны четко отделяться от «оценок», «ценностей». Еще со времен Канта широко утвердилось мнение, что объективно значимые суждения могут быть высказаны только по отношению к фактам, а не к ценностям, и что признаком науки является исключение ценностных суждений. Как бы то ни было, мы привыкли даже в отношении искусства и ре­месел устанавливать объективно значимые нормы, выводимые из научных принципов, в свою очередь устанавливаемых на основе наблюдения фактов, и/или выводимых с помощью математико-дедуктивных методов. Чистые, или «теоретические», науки занимаются отысканием фактов и разработкой принципов, хотя даже в физике или биологии содержится элемент норма­тивности, не ущемляющий, однако, их объективности. Прикладные науки связаны главным образом с практическими нормами, в соответствии с требованиями которых должно осуществляться производство — причем «долженствование» детерминируется научным познанием фактов и прин­ципов. Ремесла и искусство — это деятельность, требующая специальных знаний и умений, причем если одни из них требуют только обыденных зна- 222 Тема 3. Человек как субъект деятельности ний, то другие, скажем инженерия или медицина, требуют обширного кор­пуса знаний теоретических. К примеру, если я собираюсь построить желез­ную дорогу, то я должен строить ее в соответствии с принципами физики. Во всех ремеслах система объективно значимых норм составляет теорию практики (прикладную науку), основанную на теоретической науке. Хо­тя и существуют разные способы достижения значительных результатов в любом ремесле или искусстве, тем не менее, нормы ни в коем случае не мо­гут быть произвольными: их нарушение чревато либо ничтожным резуль­татом, либо полной неспособностью достичь желаемой цели. Но не только медицина, инженерия или живопись являются искус­ством; сама жизнь есть искусство1, в сущности самое важное и в то же время самое трудное и сложное искусство для человека. Его объектом яв­ляется не та или иная специализированная деятельность, а сама жизне­деятельность, т.е. процесс развертывания и осуществления всех потенций человека. В искусстве жить человек одновременно художник и модель, скульптор и мрамор, врач и пациент. Гуманистическая этика, которая принимает, что «добро» — это то, что хорошо для человека, а «зло» — то, что для него плохо, предполагает, что, для того чтобы знать, что же именно хорошо для человека, необходи­мо понять его природу. Гуманистическая этика есть прикладная наука «искусства жить», основанная на теоретической «науке о человеке». Здесь, как и в других искусствах, наибольшие достижения («добродетели») пропорциональны знаниям в области науки о человеке, а также приобре­тенным навыкам и практике. Однако нормы могут быть выведены из теории только при условии, что выбран определенный вид деятельности и поставлены определенные цели. Так, условием для медицинской науки является цель излечения болезней и продления жизни; не будь ее, все ее (медицины) нормы были бы лишены смысла. В основе любой прикладной науки лежит аксиома, являющаяся результатом акта выбора, а именно, ут­верждение цели деятельности в качестве желаемой. Однако аксиома, ле­жащая в основе этики, отлична от аксиом, лежащих в основе других ис­кусств. Мы могли бы вообразить себе культуру, в которой люди не хотели бы заниматься живописью или строить мосты, но невозможно вообразить такую культуру, в которой люди отказывались бы жить. Тяга к жизни присуща любому живому существу, и человек не может не хотеть жить, независимо от того, что он думает по этому поводу2. Выбор между жиз­нью и смертью скорее кажущийся, чем реальный; реальный же выбор — это выбор между хорошей и плохой жизнью. Небезынтересно было бы задаться вопросом, почему в наше время ут­рачено понятие жизни как искусства. Складывается впечатление, что со­временные люди полагают, будто обучение необходимо лишь для овладения 1 Употребление слова «искусство», однако, противоположно терминологии Аристотеля, который различает «действие» и «деятельность». 2 Самоубийство в качестве патологического явления не противоречит этому общему принципу. Фромм Э. Психоанализ и этика 223 искусством чтения и письма, что обучение гарантирует возможность стать архитектором, инженером или квалифицированным рабочим, но что жизнь — дело столь простое и обычное, что и учиться здесь нечему. Именно потому, что каждый «живет» по-своему, жизнь представляется людям той сферой, где каждый считает себя специалистом, знатоком. Но это вовсе не потому, что человек до такой степени овладел искусством жить, что утратил ощу­щение всех жизненных трудностей. Как раз то, что в жизни превалирует от­сутствие подлинных радости и счастья, совершенно исключает подобное объяснение. Сколько бы ни акцентировало современное общество внимание на счастье личности, ее интересах, оно приучило человека к мысли, что во­все не его счастье (или, используя теологический термин, спасение) являет­ся целью его жизни, а служебный долг или успех. Деньги, престиж и власть — вот стимулы и цели. Человек пребывает в иллюзии, что он действует в сво­их собственных интересах, тогда как в действительности он служит чему угодно, только не своим собственным интересам. Для него важно все, кро­ме его собственной жизни и искусства жить. Он живет для чего угодно, только не для себя. Если этика действительно составляет корпус норм для достижения успеха в искусстве жить, то ее наиглавнейшие принципы должны выте­кать из природы жизни вообще и человеческой жизни в частности. Обоб­щая, можно сказать, что природа всякой жизни — это ее сохранение и ут­верждение. Любому живому организму присуще врожденное стремление к сохранению своего существования: именно этот факт позволил психо­логам сформулировать идею «инстинкта» самосохранения. Первая «обя­занность» организма — быть живым. «Быть живым» — это динамическое, а не статическое понятие. Су­ществование и раскрытие специфических сил организма это одно и то же. Все организмы имеют врожденное стремление к актуализации за­ложенных в них возможностей. Отсюда цель человеческой жизни следует понимать как раскрытие его сил и возможностей в соответствии с за­конами его природы. Однако не существует человека «вообще». Хотя основные качества человека свойственны всем представителям рода человеческого, тем не менее, каждый человек всегда индивидуален, уникален, отличен от других. Он отличается особенностями черт характера, темпераментом, талантом, склонностями, так же как отличаются отпечатки его пальцев от отпечат­ков пальцев других. Он может превратить свои возможности в действи­тельность только путем реализации своей индивидуальности. Долг быть живым означает то же, что и долг стать самим собой, развить свои воз­можности до зрелого состояния, сформировать свою личность. Итак, добро в гуманистической этике это утверждение жизни, раскрытие человеческих сил. Добродетель это ответственность по отношению к собственному существованию. Злом является помеха раз­витию человеческих способностей; порок это безответственность по отношению к себе. 224 Тема 3. Человек как субъект деятельности Таковы принципы объективистской гуманистической этики. Мы не можем давать здесь подробные разъяснения, мы вернемся к ним далее. Пока же зададимся вопросом: возможна ли «наука о человеке» как тео­ретический фундамент прикладной науки — этики. 1 2 3 4 5 6 7



edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная